Текст: «И то, что ты мне писал, и то, что я слышал, внушает мне на твой счет немалую надежду. Ты не странствуешь, не тревожишь себя переменою мест. Ведь такие метания – признак больной души. Я думаю, первое доказательство спокойствия духа – способность жить оседло и оставаться с самим собою». («Нравственные письма к Луцилию. Письмо 2).

Комментарий: Трудно согласиться. Любить или не любить путешествия – дело сугубо личное. Можно и в путешествии «не метаться», а можно и оставаясь на одном месте тем не менее «места себе не находить», да и почему бы в путешествии не оставаться «с самим собою»:) Отсутствие же склонности к путешествиям для философа, я думаю, нормально, хотя опять-таки история указывает на то, что некоторые философы в древности пускались в долгий Путь в самом прямом смысле слова (Пифагор, Платон). И все-таки сама по себе философская жизнь едва ли совместима с путешествиями – рассуждение действительно требует спокойствия духа, некоторой я бы сказал, неподвижности. Тогда Сенеку можно посчитать правым, но только в определенном отношении.

( Сенека о чтении )

Что меня «восхищает», так это человеческая способность в упор не понимать, что вообще происходит вокруг. Вот, недавно смотрю серию фильмов о Суворове. Ну, хоть война мне и чужда, но Суворов такой человек, чья жизнь и чье отношение к жизни, по-моему, достойно всяческого уважения и внимания. И вот, один из историков-рассказчиков в фильме, описывая одно из сражений, сказал нечто вроде: «Две армии сошлись, и поле усеялось мертвыми телами» (насчет первой части фразы я не уверен, а вот насчет второй – уверен). Я был просто восхищен как самим историком (он весь из себя такой благообразный) так и тем, КАК это было сказано. Поле усеялось мертвыми телами; потом, очевидно, сражение закончилось, и все убитые встали, и пошли по домам, делиться впечатлениями о таком интересном, я бы сказал, захватывающем сражении. Ну, или даже, если они и были убиты, что ж поделать, такова солдатская доля (я так и вижу, как это произносится: «Такова уж их доля»). Вот это вот ретуширование действительности, отказ посмотреть ей в лицо и назвать вещи своими именами, или, даже назвав их своими именами, иметь в виду именно то, что и было сказано, а не просто слова – все это чрезвычайно распространено. Здесь, конечно, приведен исторический пример, ретуширование в истории – это особый разговор, история вообще склонна превращаться в какую-то глянцевую картинку. Вроде как Мартин Лютер пошел прибивать свои тезисы (вот, смотрите, он идет, и тезисы у него уже в руках), Гоголь сжигает второй том «Мертвых душ» (ну не понравился он ему, что ж тут поделать), Достоевский бьется в эпилептическом припадке (не надо было все так близко принимать к сердцу) и тот же Суворов, бедняга, изрядно подмерз в Альпах. Но и в обыденной жизни постоянно приходится встречаться с подобного рода благостными «картинками». Сколько людей калечится по самому обычному, «нормальному» ходу «жизни как она идет» это просто страшно себе представить. Поля мегаполисов буквально усеяны мертвыми телами (ну или теми же мертвыми или искалеченными душами), но не все это замечают, и не каждый из тех, кто замечает, делает из этого какие-то выводы. Я это все не к тому говорю, чтобы «очернить» действительность, в этом тоже может проявляться своего рода «глянец наоборот», но и то, что есть, я не замечать не могу. А так, я всегда в таких случаях вспоминаю разговор Штирлица с профессором Плейшнером: «У вас, ведь, кажется, были неприятности?» - «Да, если концлагерь назвать неприятностью». Но жизнь подсказывает, что можно, можно и концлагерь назвать неприятностью. Вроде как: «Два года он провел в концлагере, а потом вернулся к своей работе». Досадное недоразумение, которое, слава богу, разрешилось.

Текст: «Сам убедись в том, что я пишу правду: часть времени у нас отбирают силой, часть похищают, часть утекает впустую. Но позорнее всех потеря по нашей собственной небрежности. Вглядись-ка пристальней: ведь наибольшую часть жизни тратим мы на дурные дела, немалую – на безделье, и всю жизнь - не на те дела, что нужно. Укажешь ли ты мне такого, кто ценил бы время, кто знал бы, чего стоит день, кто понимал бы, что умирает с каждым часом? В том-то и беда наша, что смерть мы видим впереди; а большая часть ее у нас за плечами, - ведь сколько лет жизни минуло, все принадлежит смерти. Поступай же так, Луцилий, как ты мне пишешь: не упускай ни часу. Удержишь в руках сегодняшний день – меньше будешь зависеть от завтрашнего. Не то, пока будешь откладывать, вся жизнь и промчится». («Нравственные письма к Луцилию». Письмо 1)

Комментарий: Я думаю, что не надо так придирчиво относиться к самому факту потери времени. «Не упускай ни часу» - в любом случае утопия, а все, кто говорит, что они мол, работают по 25 часов в сутки, не более чем лжецы. Никто не в состоянии регулярно работать и по 15 часов в сутки. И однако, слова Сенеки, конечно, значимы. В каком смысле? Да в том, что время уходит, и тот, кто этого не понимает, тот никогда и не придет к пониманию того, что нужно со всем этим временем что-то делать, нужно взяться и как-то по-настоящему прожить свою жизнь. Наполнить ее «теми» делами. Самой сильной фразой в приведенном отрывке мне видится фраза о том, что «ведь сколько лет жизни минуло, все принадлежит смерти». Это так, в случае, если жизнь пуста. Сколько времени вы прожили? Да нисколько, если все ушло в пустую. А сколько осталось? Все еще от вас зависит. Может быть «от вас», если дело пустой траты времени не зашло еще слишком далеко. Ну а когда есть, чем жить (и удается), не приходится волноваться об утраченных минутах, часах и днях. Главное уделять тому, что существенно ВСЕ время, которое для этого требуется, а в остальном жизнь сама покажет, где можно сделать передышку. Жизнь в этом смысле не такой уж строгий надзиратель.

Если ждать вдохновения, оно не приходит
Если вымучивать вдохновение, оно не приходит
Если не думать о вдохновении – оно опять не приходит
Когда же приходит вдохновение? Когда есть, чем вдохновиться

Вчера (19 ноября) побывал на Днях Петербургской Философии, точнее даже на Всемирном Дне Философии (все тут совпало). Мероприятие проходило в большом мраморном зале Этнографического музея (я в первый раз там – впечатляет). Я туда приехал со своим «шкурным» интересом – из-за участия в премии «Вторая навигация (номинация все-таки в категории – дебютная публикация (что и правильно)). Премию я не выиграл (признаюсь, в момент объявления победителя несколько расстроился), и даже не могу утешиться тем, что главное – это не победа, а участие, потому что и участия никакого я не почувствовал (мое присутствие совершенно очевидно было необязательно, излишне). Приехал-уехал – никому не интересно (уж какую-то минимальную заинтересованность в номинантах организаторам премии можно было проявить, а так мне лично было обидно). Вообще, во всем, что касается вторичных вещей (таких, как премии и всякие награды), то они хороши только как приятный довесок к основному делу. Хорошо порадоваться, что де получил какую-то премию, например, но когда приходится расстраиваться из-за того, что НЕ получил награду, то это никуда не годится, это какая-то глупость. Поэтому я против превращения подобных премий в конкурс; даете, так даете, возьму с удовольствием, а не даете, так мне и не нужно. А так - буду считать своей наградой поздравления в ЖЖ, которые я уже получил по случаю номинации (в соответствующем посте); сам факт номинации я по-прежнему оцениваю как положительный, приятный. Если же говорить по существу, то понятно, что моя победа - это мой текст, мои мысли. Мое поражение – это тоже мои мысли (если они неудачны). Да будет так.

Текст: «Тот живописец, который не сомневается, немногого и достигает. Когда произведение превосходит суждение творца, то такой художник немногого достигает, а когда суждение превосходит произведение, то это произведение никогда не престает совершенствоваться, если только скупость не помешает этому». И еще одно высказывание на ту же тему: «Когда произведение стоит наравне с суждением, то это печальный знак для такого суждения; а когда произведение превосходит суждение, то это еще хуже, как это случается с теми, кто удивляется, что сделал так хорошо; когда же суждение превосходит произведение, то это самый лучший знак, и если юноша оказывается в таком положении, то он, без сомнения, станет превосходнейшим творцом. Правда, он скомпонует мало произведений, но они будут такого качества, что будут останавливать людей, чтобы с удивлением созерцать их совершенства». (Леонардо да Винчи «Трактат о живописи»).

Комментарий: Думаю, можно согласиться с Леонардо, если сделать одну серьезную поправку: ведь в данных высказываниях подразумевается, что суждение творца о своем произведении адекватно. Практика, однако, недвусмысленно указывает на то, что отношении творцов к своим творениям – это всегда отдельная тема, требующая особого внимания. Налицо бывает как переоценка творцами собственных творений, так и недооценка. Мотивы тут могут быть разными: например, часто творцам больше нравятся те их произведения, которые не находят широкого признания (как и родители часто больше любят тех детей, которые оказываются плохо приспособлены к реальности или детей с физическими недостатками). Потом, они часто больше любят те свои произведения, которые даются им особенно трудно, хотя «тяжесть» в исполнении вовсе не является свидетельством того, что нечто получилось особенно хорошим. Напротив, часто можно наблюдать и недооценку того, что дается легко. Кто знает, может быть, вся нелюбовь Толстого к своему творчеству основывается именно на этом: он не видел в своем творчестве труда; это для него были все шуточки, не взаправду. Потом, можно недооценивать свои работы просто в силу скромности или переоценивать просто в силу высокомерия. Потом, не забудем о внешних факторах: когда со всех сторон твердят, что нечто хорошо или плохо, то это невольно накладывает свой отпечаток. А если ничего не говорят: тоже! Творец запросто может подумать: что же это я сделал такое, о чем и сказать-то нечего? В общем, причин искажений в оценке собственных произведений может быть много; мы не можем считать данностью, что уж свое-то мы оценим правильно.
( продолжение комментария )

Главная мысль данного поста проста: объект именно таков, каким мы его и воспринимаем. Или, переводя данное суждение в негатив: не существует проблем с восприятием объекта, кроме рабочих проблем исследования. Но проблемы принципиальной непостижимости объекта не существует. Всякий объект принципиально постижим. Приступаю к обоснованию: в чем состоит суть всяческих мистификаций вокруг постижимости объекта? Суть их преимущественно сводится к одному: мы не можем знать, каков объект вне нашего восприятия. А раз мы не можем этого знать, то о какой постижимости объекта может идти речь? Однако, такая постановка вопроса изначально довольно странна. Что вообще называется объектом? То, что нами ВОСПРИНИМАЕТСЯ. Смотрите, что получается. Сначала мы воспринимаем нечто и называем это объектом, а потом спрашиваем себя: а каков объект ВНЕ нашего восприятия? А дальше происходит совсем интересная вещь: человек начинает представлять себе это гипотетическое состояние, тем самым подразумевая, что он может его воспринимать, что полностью противоречит его намерению, но вместе с тем совершенно неизбежно. Все, что может быть названо, может быть названо лишь постольку, поскольку оно является, а следовательно, и может восприниматься. О прочем мы не можем ставить вопросов. Попытки постановки таких вопросов всегда будут упираться в необходимость восприятия не-воспринимаемого, что ведет к полному логическому абсурду. Вне нашего восприятия нет, и не может быть никаких объектов (всякий объект как-то, да является нам, нечто же, находящееся вне восприятия, не может и явиться). Следовательно, говорить о принципиальной непостижимости объекта неправомерно.
( Возможные Возражения )

О чем эта книга? Я думаю, что она – о брэндах, точнее – она направлена против брэндов. Главная героиня – Кейс Поллард: само олицетворение неприятия брэндов (у нее тяжелая форма аллергии (самой настоящей, не образной) на фирменные знаки): «Перед тем, как надеть новую вещь, Кейс безжалостно спарывает все этикетки. Стиль ее одежды невозможно датировать точнее, чем в интервале между 1945-м и 2000-м. Она остается единственным представителем собственной школы аскетизма, несмотря на постоянную опасность превратиться в родоначальницу новомодного течения». Заметили, что речь идет именно об опасности? Здесь находит отображение вторая важнейшая тема книги (впрочем, она связана с первой): каждое значимое явление привлекает значительную аудиторию, а, следовательно, может использоваться (и используется) в маркетинговых целях. Роль чего-то «настоящего» в книге выполняют некие «фрагменты»: кинематографические эпизоды, периодически выкладываемые в сеть. Эти «фрагменты» ко времени начала повествования уже нашли свою благодарную аудиторию (в частности и Кейс – заядлый «фрагментщик»), и уже начинают порождать своего рода культ, хотя массового признания до сих пор не имеют. Между тем автор фрагментов неизвестен, так же как и суть самих фрагментов (есть ли у них сюжет, взаимосвязаны ли они, являются ли частью уже отснятого фильма: вот мучительные вопросы, на которые все «фрагментщики» мечтают получить ответ). В итоге почти все вопросы найдут свои ответы (я не буду их раскрывать, так как подозреваю, что эту книгу едва ли многие читали). Искать ответы будет Кейс – «настоящий» человек. Бездушный мир брэндов представляет владелец рекламного агентства Хьюберт: «который похож на Тома Круза, откормленного трюфелями и коктейлями «вирджин блад». Его не интересуют фрагменты сами по себе, он озабочен совсем другим: «я впервые встречаю столь эффективный механизм подпольного маркетинга. Я отслеживаю посещаемость на сайтах энтузиастов, анализирую динамику – где и как эта тема упоминается в сети. Темпы распространения просто поразительны».
Как настоящему остаться настоящим? Останется ли оно настоящим, если начнет тиражироваться с помощью рекламы? Ответ, который можно найти в книге парадоксальный: в принципе это ответ отрицательный, но с другой стороны совершенно ясно показана вся неизбежность того или иного вовлечения самого что ни на есть «настоящего» в рыночный процесс. Ведь и сами фрагменты (символ настоящего) становятся достоянием общественности лишь с помощью революционной системы распространения, привлечения внимания. И все-таки, даже если что-то «настоящее» становится брэндом, надо сопротивляться феномену брэндинга как такового. Реклама всегда уводит в сторону от сути дела, девальвирует все ценное; переоценивает она только гамбургеры, все же более значимое она теперь уже «низводит» до уровня гамбургера, который только и остается, что съесть. Вот, например, Магда (один из действующих персонажей), занятая косвенной рекламой (когда название фирмы упоминается в положительном ключе по ходу «случайного» разговора), говорит: «Как будто внутри что-то девальвировалось: во мне самой, в том, как я воспринимаю людей. Я уже не доверяю самому безобидному трепу…». Но не стоит и переоценивать силу рекламы: «настоящее» потому и настоящее, что способно остаться самим собой, несмотря ни на что. Или, по-другому: сама реклама девальвирует явление, но вот насколько явление оказывается устойчивым к этой девальвации зависит от самого явления. Впрочем, это я уже от себя. Читайте «Распознавание образов» Гибсона, книга того стоит.

Пытаясь (безуспешно, впрочем) сегодня уснуть после обеда, я был разбужен (точнее – выведен из полусонного состояния) телефонным звонком (ух, как меня это всегда злит). Телефонный собеседник сообщил, что как мне, конечно, известно, я (со своей книгой, разумеется: «Философ и «Я») номинирован на премию «Вторая навигация» (в разделе «За философский анализ процессов современности»). Я сказал, что нет, ничего такого мне неизвестно. Мой собеседник удивился не меньше моего и сказал, что таким образом он извещает меня, что есть такая премия и что я на нее номинирован. Так что я проснулся…номинантом:) Или: был разбужен… Вручение премии произойдет во время Дней Петербургской Философии: (19-21 ноября). Посмотрел в интернете: действительно есть такая премия. Что же, похоже, я действительно номинант. А раз уж так, хочу выиграть:)  

P.S. А вообще я хотел забыть о вышедшей книге, но на самом деле приятно, что она все-таки где-то «там» живет какой-то своей жизнью.

P.P.S. Кстати, там четыре раздела номинаций:
1. За разработку классических проблем философии
2. За философский анализ процессов современности
3. За философскую инвестицию в культурную жизнь Санкт-Петербурга
4. За философский дебют: первую крупную публикацию молодых авторов

Не знаю, мне кажется, моя книга вписывается либо в первую, либо в четвертую категорию, но никак не во вторую:)

 

Под термином «проблемирование» я буду понимать процесс превращения рабочих проблем в проблемы возможности осуществления самой работы. В философии есть целый ряд вопросов, которые постоянно проблемируются. Ну, например, ситуация с возможностью существования и обнаружения Истины. На самом деле для познающего человека вопрос о ВОЗМОЖНОСТИ познания на практике никогда не возникает. Он познает, следовательно, познание во всяком случае ВОЗМОЖНО. Однако, та же самая практика познания показывает, что вопрос о возможности нахождения истины раз за разом воспроизводит себя перед познающим. Почему так происходит? Я думаю, причина одна: всякий процесс порождает массу рабочих проблем, и чем процесс сложнее, тем таких проблем больше. И вот, осознание всего комплекса проблем, которые с неизбежностью порождает всякая, например, теория, приводит (может приводить) к мысли о проблематичности вообще считать какую-либо теорию истинной. Именно в этом, я считаю, состоит сущность проблемирования: переход от проблем в рамках определенной ситуации к вопросу об изначальной неразрешимости самой ситуации. В обыденной жизни это происходит так: например, молодой человек хочет познакомиться с девушкой. Это проблемная ситуация. Соответственно, по мере разрешения этой ситуации, проблемы либо снимаются, либо не снимаются и в конечном итоге молодой человек либо знакомится с девушкой, либо не знакомится. Такова жизнь. Но всегда ли она такова? Нет, не всегда. Можно представить и следующий вариант развития событий: вот молодой человек думает о том, может ли он вообще познакомиться с девушкой и в его уме возникает тысяча возражений против такой возможности. Он не может познакомиться по такой-то причине, и еще по такой-то, и по тридцать пятой и по шестьдесят второй. В итоге же он говорит себе: нет, я никак не могу познакомиться с девушкой и не предпринимает никаких усилий в данном направлении, одновременно игнорируя богатейший опыт (других людей) возможности познакомиться. Это – типичный случай проблемирования ситуации. Вы скажете, что теория – это не девушка. Верно, однако, принцип работает точно так же. То, что определенная ситуация порождает массу проблем не может считаться основанием для того, чтобы переводить разговор в термины о проблематичности самой возможности разрешения ситуации. Это все равно, что опустить руки еще до начала дела. Я не могу понять, возможно ли найти решение проблемы, до тех пор, пока не попытаюсь. А с какой стати я буду пытаться, если она вообще неразрешима? С проблемированием всегда так; проблемирование – это паникерство мысли.
       ( И еще немного )

 

Есть люди, окруженные аурой властности, авторитетности (в политике (да и не только) это еще называется харизмой). Люди, на которых стоит незримая печать: его надо слушать, им надо восхищаться, за ним надо идти. Я, признаться, совершенно лишен этой печати. Никогда я не мог ни на кого и ни в чем повлиять. Да обычно и не стремился к этому. Вот, припомню, например, свое футбольное прошлое (а я почти все детство проиграл в футбол, чему искренне и рад). Был такой случай, когда команда по некоторым причинам разжаловала действующего капитана и выбрала на его место меня. Это, казалось, был естественный выбор: я пользовался доверием и уважением команды, плюс был одним из лучших игроков. Но я отказался от капитанства. Почему? Да просто знал, что из этого ничего не выйдет, что «капитанить» - это не мое. Не могу я никому сказать: делай то-то. А если скажу, то в этих словах не будет силы, потому что я не буду иметь в виду то, что говорю. Я не знаю, кому и что надо делать. Я думаю, каждый сам должен разобраться (при этом я не сомневаюсь, то должны быть и люди, которые могут указывать и которых будут слушать). И вот сейчас, я, если не ошибаюсь:) – философ. Ну, вроде бы философия и власть – две вещи несовместные, это и так понятно. Но ведь и внутри философской среды может существовать своя особая авторитетность. Для меня философская авторитетность, властность, состоит в том, чтобы уметь убеждать людей. Так вот, тут у меня все, как и в футболе: я никого не умею убеждать. Да и не хочу, откровенно говоря. Это не значит, что я считаю свои взгляды неубедительными. Но и в футболе я не считал себя плохим игроком. Я просто играл и все. Так и тут: я просто говорю свое слово. Я не могу (и не хочу) еще дополнительно убеждать кого-то в его истинности. На чем я могу настаивать? На том, что сказал? А что толку на нем настаивать, если оно уже сказано? Вот ускользает от меня всегда этот момент. Нет, никого-то мне ни в чем не убедить. Но слова мои (некоторые из них) надеюсь, кого-то да убедят:)

Этот пост будет посвящен возможности оценки. С этим, как утверждается, есть много проблем, более того утверждается, что объективной оценки дать вообще нельзя. Есть только моя, его, ее оценки и не более того. Одному человеку нравится одна картина, другому – другая, один человек любит такие-то книги, а другой – другие и так далее и тому подобное. Я утверждаю, что хотя это и так (одному нравится одно, а другому – другое), но существует и объективная, а вернее - точная оценка (поскольку все оценки как субъективны (совершаются субъектом), так и объективны (оценивается всегда объект)), выходящая за рамки наших специфических предпочтений и указывающая на то, что в действительности значит то или иное, допустим, произведение искусства. Как я собираюсь доказать данное положение? А вот как: если мы сумеем задать две крайние точки оценки (низшую и высшую), которые были бы вне зоны наших специфических предпочтений, то тем самым вопрос будет решен, он превратится лишь в вопрос техники. Признавая действительно худшее и лучшее, мы вынуждены будем признать и весь разброс оценок между двумя этими крайними оценками. Все же оценочные проблемы тогда, хотя и не исчезнут (а они и не могут исчезнуть), но уже не смогут быть выдаваемы за принципиально ошибочные с точки зрения поиска действительной оценки.
       ( собственно рассуждение ) 

Краем глаза смотря «Адъютанта его превосходительства» попал на эпизод, который всегда вызывал у меня живую реакцию: разговор о саде. Помните? Адъютант Кольцов разговаривает с мальчиком Юрой о природе собственности и эксплуатации. Юрий возмущен тем, что садовник сжег его дом, но Пал Андреич просит простить садовника, потому что тот боролся за свое освобождение. «Но чей же теперь будет садовник?». -«Ничей, он будет просто садовником». Далее наступает решающая часть диалога, когда Сережа говорит, что хотел бы иметь сад, но не хотел бы за ним ухаживать. «Я не хочу быть садовником». – «Вот видишь, Юра - отвечает «красный» адъютант – сад ты иметь хочешь, а садовником быть ты не хочешь. Тогда рано или поздно кто-нибудь опять захочет спалить твой дом». В детстве, я помню, воспринимал весь этот эпизод однозначно, как и «просит» режиссер: хочешь иметь сад, будь садовником. Потом, я что-то усомнился, и на определенном этапе совсем отказался от такого видения. «Просто» садовник на самом деле встает на службу обществу, то есть меняет одного хозяина на другого. Далее и с точки зрения пребывания в саду, общественная модель меня лично как-то не вдохновляет. Общественные парки для меня мало согласуются с понятием «сада». Нет уж, тогда я скорее за свой сад со своим садовником, к которому я просто буду относиться по-человечески. Но сейчас весы моей оценки опять начали склоняться в другую сторону, только с несколько иных позиций. Вот отправной пункт моей позиции: личная собственность, о которой человек не в состоянии самолично позаботиться, является излишней. Вопрос решается просто: если собственность личная, то и заботиться о ней надо лично (поэтому у меня и подчеркивается – «самолично»). Это только логично, если хотите. Так что я теперь принимаю позицию Кольцова не с «красной», а с чисто философской точки зрения. Хотя вот тут у меня есть большие сомнения. Все-таки я дитя советской эпохи, и это во многом проявляется (при том, что я не сожалею о развале Союза, или скажем так, о крахе советской системы, так как развал Союза это во многом отдельный разговор). Я так воспитывался, что и подумать никогда не мог, как это один человек может прислуживать другому. Для меня это настолько противоестественно, что не подлежит никакому обсуждению. А как же садовник? Проблема садовника видится мне теперь проблемой художника, его самостоятельности. Всякий садовник будет мечтать о своем саде (но «своем» не в смысле собственности, а в смысле соответствия своим замыслам), ну а как это все будет в реальности, придется ли ему кому-нибудь служить (создавать свой сад для кого-то другого) и какие это будет порождать проблемы, заранее предсказать невозможно. Стать «ничьим» садовником всегда просто, а вот получить в итоге «свой» сад всегда проблематично. Но это уже вопрос призвания, а не собственности. 

Проблема понимания - одна из ключевых при исследовании феномена безумия. Есть даже такое определение: безумец - это прежде всего человек, которого не понимают (Толстой Л.Н.). Найти тех, кто понимает, РАЗДЕЛЯЕТ нашу позицию, значит фактически доказать, что такой взгляд возможен, что он имеет право на существование (даже если наши взгляды ложные, мы во всяком случае доказываем, что находятся люди, разделяющие возможность их истинности). Именно понимание укореняет нас в этом мире, дает надежную почву под ногами. Так что наличие понимания можно считать гарантом нормальности. При этом, конечно, непонимание нельзя считать гарантом безумия (особенно учитывая, что 1. всякий человек должен уметь преодолевать непонимание окружающих и 2. стопроцентное понимание вообще невозможно). Но и у нормальных людей, оказавшихся в ситуации тотального непонимания (что не редкость), с неизбежностью начинает ехать крыша. Почему? Да потому что, если никто тебя не понимает, то невольно задашься вопросом: я вообще туда попал, в ТУ реальность? Может быть, мне будет лучше в какой-то другой? Но другой нет, есть только эта, во всей ее сложности и многообразии. Другая реальность (по сути «другая», а не через противопоставление, например, обыденности, традиции, чьим-то взглядам, наличным условиям существования и прочим сегментам реальности) – это и есть безумие.
       Тут, конечно, возможно, например, такое возражение: если понимание гарантирует нормальность, то тогда, например, идеология национал-социализма есть нечто вполне нормальное, ведь она находила понимание и поддержку в достаточно широких слоях общества. Далее, есть много всяких уродливых явлений, которые, тем не менее, находят понимание. Как же со всем этим быть? Дело в том, что под нормой я понимаю адекватное ВОСПРИЯТИЕ действительности, но никак не ее оценку. Оценка же подразумевает как истинную, так и ложную интерпретацию ситуации (в случае же неадекватного восприятия возможны только ложные оценки). Далее, историческая практика показывает, что люди в своей деятельности могут руководствоваться прямо чудовищными идеями. Как же все-таки сказать: неужели это нормально? Неужели можно назвать адекватным человека, который, например, утверждает, что люди с другим цветом кожи должны быть объявлены вне закона, пусть бы многие его и поддержали? Конечно, нельзя. Это ненормально, это форменное безобразие. Выходит противоречие. Но дело все в том, что на оценочном уровне понятие нормы меняет свое содержание. Что же теперь такое норма? На оценочном уровне норма – это просто нечто удовлетворительное, то есть нечто среднее между плохим и хорошим. Нормальная картина – так себе, но неплохая; как идут дела? – нормально, то есть так – ничего себе, особо не похвастаешь, но и жаловаться не на что. В этом измененном смысле мы и во вполне адекватно воспринимаемом нами мире можем видеть массу «ненормальных» вещей, как великолепных, так и самых отвратительных (неудовлетворительных). И отвратительного, пожалуй, побольше будет:( Такие вот будут уточнения.
       
P.S. Если кто «категорически» не согласен со всем выше-сказанным, то я бы попросил его уже не высказывать это свое «категорическое» несогласие. Я уже понял, что абсолютно некомпетентен в данном вопросе (о безумии), :)  выслушивать все это еще раз у меня нет ни малейшего желания (а так как это мой журнал, то я думаю, что имею право высказывать некоторые свои пожелания). :( Если же кто «просто» не согласен, то милости прошу, все возражения будут рассмотрены.



 

Пусть тот, кто может упасть, не упадет
Пусть тот, кто упал, не падает ниже
Пусть тот, кто пал слишком низко все же не переступит черту, за которой уже нет возврата

Пусть тот, кто может сделать еще один шаг, сделает его
Пусть тот, кто сделал еще один шаг, подумает о новом шаге
Пусть идущий не думает, что у дороги есть конец

Пусть покинут вас сомнения, за исключением тех, что никак нельзя избежать
Путь оставит вас тяжесть, кроме той, которая всегда сопутствует труду
Пусть исполнятся желания достойных…

( P.S. ) 

Цель данного поста: определиться с понятием безумия, то есть фактически дать ему определение. Итак, кого же следует считать безумным человеком? Безумный, значит, ненормальный; безумие, следовательно, есть отклонение от нормы. Тогда возникает законный вопрос о том, что такое норма. Итак, что же это такое? Под нормой я буду подразумевать адекватное восприятие действительности, то есть восприятие действительности такой, какова она и есть. Под безумием, соответственно, я буду понимать искаженное восприятие, то есть восприятие как действительного того, что действительным не является. Безумец (сумасшедший, помешанный) – это тот, кто видит и полагает то, чего на самом деле нет. Сумасшедший – это творец несуществующей реальности, недействительного мира.
       ( Read more... )

 

Жил на свете архитектор по имени Дримо и был этот Дримо большим мечтателем. Еще в юности он заслужил репутацию человека не от мира сего, так как казалось, что он живет не в этом, а в каком-то совсем другом мире. Сам же он, когда его спрашивали, о чем он задумался, и где витают его мысли, отвечал так: «Я задумался о городе своей мечты, и мои мысли витают именно там». «Что же это за город?», - спрашивали у Дримо. «Это город, не похожий ни на один из существующих городов. Он прекраснее Праги и Рима, Петербурга и Барселоны вместе взятых. Ах, если бы мне когда-нибудь выпала возможность построить этот город, тогда я был бы счастлив. Город-мечта – так бы я назвал его». Так говорил Дримо и продолжал пребывать в рамках одному лишь ему ведомой реальности.
       ( Притча о мечтателе ) 

Вот подумалось, а что если бы было возможно проверять философа на детекторе лжи в плане соответствия его положений (его показаний) истине. Каких результатов можно было бы добиться? Очевидно, что мы бы никак не выяснили, истинно ли то или иное положение либо ложно. Мы могли бы лишь понять, насколько сам философ считает его истинным либо ложным. В этом контексте уместен такой вопрос: как возможно трактовать уверенность или неуверенность философа? Как относиться к тем, кто прошел бы такой детектор лжи без всяких проблем и к тем, кто бы никак не мог пройти этот детектор? Мои варианты ответов таковы: те положения, в отношении которых философ не испытывает ни малейших сомнений не стоят и того, чтобы с ними знакомиться. Соответственно и того, кто совершенно спокойно прошел бы философский детектор лжи я бы вообще не рискнул назвать философом. Почему так категорично, тем более что я и сам всегда стараюсь подчеркивать возможность нахождения ответов на вопросы, возможность поставить точку и сказать: то или иное положение истинно. А раз так, то и на детекторе лжи я бы должен был сказать: «истинно» и пройти детектор. Вроде бы все так, но…
       В чем же все-таки тут состоит загвоздка? Да в том, что как раз когда приходишь к мысли о том, что истина существует и что ее реально можно найти, то именно тут и начинаются настоящие сомнения в отношении совершаемых суждений. Пока я не уверен в том, что истина возможна, я могу совершенно спокойно утверждать нечто, потому как если я и не прав, то это как бы нормально. Моя неправота будет стоить и моей и любой другой «правоты», поскольку сама эта «правота» представляется сомнительной. Поэтому то, что я считаю истиной – условно «истинно» и я могу утверждать это с достаточной степенью уверенности. Отсюда, я могу не очень беспокоиться и проходить предложенный мне тест на детекторе. Истинно? ну конечно! Почему нет! Кто сможет оспорить эту мою истинность, если истины как таковой вовсе не существует? Никто. Другое дело, если я думаю, что могу найти истину. Ведь тогда то положение, которое я защищаю и в отношении которого высказываю суждение: «данное положение истинно», должно быть действительно истинно. Вы понимаете что это значит: действительно истинно? Вот и подумайте, где же тут взяться чрезмерной уверенности в себе? Нет, именно тут и уместно сомнение и если у философа нет сомнений в отношении того, что он действительно считает истиной, то едва ли он искал действительно истину. Истинно? – Извините, мне еще надо подумать. – Думать некогда, надо проходить тест. – Ну ладно, тогда истинно. – А вот и нет, тест вы не прошли. Сами не верите в то, что говорите.
       Что же тогда получается: тот философ, кто не может пройти философский детектор лжи? Нет, не так. Сомнение никогда не говорит напрямую об истине, но вот без сомнения истины не бывает, поэтому сомневающийся может быть хорошим философом, а может быть только сомневающимся. Но вот без всяких сомнений можно утверждать только какие-то факты (как это и происходит на реальном детекторе лжи), да только вот в философии уже и сами факты начинают представлять собой некоторую проблему:)

 

Сначала дам краткое описание концепции Куна: Существует представление, согласно которому научное знание просто накопляется. Ученые приходят к определенным выводам, эти выводы принимаются научным сообществом и получают название закона; далее исследование продолжается, и к старым законам и теориям прибавляются новые. К одной истине приплюсовывается другая, потом третья, в общем, знание таким образом растет. Этот способ рассмотрения Кун называет кумулятивной теорией знания и она ему кажется неверной. На самом деле, говорит Кун, на каждом историческом этапе можно выделить некую доминантную теорию, то есть такую теорию, которая принимается научным сообществом в целом, и позволяет успешно решать многие проблемы (чтобы свести отсебятину к минимуму, обращусь непосредственно к определению Куна: Парадигмы – это «признанные всеми научные достижения, которые в течение определенного времени дают научному сообществу модель постановки проблем и их решения» или (вариант определения) достижение, обладающее двумя характеристиками: 1. способность «привлечь на длительное время группу сторонников из конкурирующих направлений научных исследований» и 2. достаточная открытость для того, «чтобы новые поколения ученых могли в их рамках найти для себя нерешенные проблемы любого вида»; доминантная теория – это мой вариант раскрытия термина). Эту доминантную теорию Кун называет парадигмой.
       И вот, вместо кумулятивной теории знания Кун предлагает рассматривать научный процесс как смену парадигм (эта смена и составляет суть научной революции). Особенность теории парадигм состоит в том, что одна парадигма сменяет другую, а, следовательно, о простом накоплении речь идти никак не может. Так что, например, если какой-то ученый, после смены парадигмы, остается в рамках старой парадигмы, то он обречен на полную изоляцию, на звание псевдо-ученого. В рамках же принятой парадигмы наука развивается весьма успешно, и именно деятельность в рамках парадигмы Кун и называет «нормальной наукой». Но нормальные периоды проходят, когда открывается значительное число «аномальных» фактов, таких фактов, которые существующая парадигма не может объяснить. Тогда приходит время «экстраординарной науки» (термин Куна) – транзитного, революционного периода перехода от одной парадигмы к другой. Этот период знаменуется чрезвычайным умножением теорий, когда явлениям даются самые разные истолкования (как внутри парадигмы, так и со стороны конкурирующих концепций) и ни одно из них не принимается научным сообществом как действительно научное. Но, в конечном счете одно из объяснений принимается (возможны и другие варианты: старая парадигма доказывает свою состоятельность, или вопросы просто повисают в воздухе), становится парадигмой; революция на этом заканчивается и начинается научная работа в рамках новой парадигмы – опять можно говорить о нормальной науке. Такова общая схема исследования Томаса Куна. ( Перехожу к критике ) 

Есть одна известная цитата из «Мертвых душ», которая всегда вызывала у меня острейшую «понимающую» реакцию. То место, где говорится о присутственных местах и о том, что автор испытывает в этих местах сильнейшую робость. Автор данных строк также испытывает в этих местах сильнейшую робость и даже, может, еще более сильную. Все такие места просто-таки вгоняют меня в панику. А мои документы, вынужден признать, находятся в настоящий момент в состоянии…в общем, каком-то таком состоянии, в котором они ну никак не должны находиться. Попросту говоря они отсутствуют. У меня нет трудовой книжки (и никогда не было), у меня нет военного билета, у меня нет даже медицинского страхового полиса (как не устают мне повторять родители: если я завтра сломаю руку, то мне даже не смогут наложить гипс, на что я всегда отвечаю, что не собираюсь ломать руку:). Так что с точки зрения государства вполне возможно, что я не существую. Правда, у меня есть паспорт, но думаю, что выдали мне его по какому-то досадному недосмотру:) Да, но я осознаю, что надо бы привести документы в какой-то порядок, ну…хотя бы просто для порядка. Но для этого надо будет начать ходить по инстанциям, а я как подумаю об этом, так сразу и впадаю в ступор. И ведь не подумайте, что я там робкий человек от природы. Я бы так не сказал. Наверное, я всегда предпочитаю держаться немного в тени, но при этом я никогда не стеснялся внятно заявлять о своей позиции. Также мне доводилось пару раз выступать на публике и у меня получалось очень даже неплохо. Никакого страха сцены. Так что особой стеснительностью и робостью в ряде ситуаций я не страдаю. Но вот присутственные места – это другое дело. Тут я никто и звать меня никак. Любой бюрократ может довести меня до состояния паники в течение минуты другой. И вот я думаю: а в чем же истоки такого панического страха? И, кажется, надумал. Дело в том, что я никогда не воспринимал все эти дела как свои, причем с полным основанием. Возьмем военный билет: но я никакого отношения к армии не имею и иметь не могу. Все эти дела с военным билетом – чистой воды бессмыслица. Далее – трудовая книжка: но я нигде не работаю, и перспектив устроиться на какую-то работу у меня на сегодняшний день нет. Да и желания, пожалуй, тоже. Зачем мне тогда нужна трудовая книжка? Не нужна. Третье: паспорт, со всякими там прописками и прочим. Но у меня никогда в жизни (сознательной) не было места, которое я бы мог считать своим. Я всегда жил в какой-то тюрьме (общага, коммуналка, комната), в какой-то клетке: сегодняшняя клетка весьма позолоченная и, в общем, жить в ней вполне возможно, но это все равно клетка, и я мечтаю о побеге. Не воспринимая место как свое, я не хочу заниматься всем тем, что привязывает меня к этому месту. Я не чувствую, что это имеет ко МНЕ хоть какое-то отношение. И так со всем (медицинский полис надо бы сделать, а то мало ли что; но я так думаю, что полис потянет за собой ворох всех документов). Вот и получается, что мои документы напоминают мне о моей беспомощности, о том, над чем я не властен (например, у меня нет своих денег, и, следовательно, я должен бы работать, а потому мне надо бы иметь и рабочую книжку). Отсюда и такая часто преувеличенно болезненная реакция на все, что связано с этой частью жизни. Надеюсь, когда-нибудь ситуация все-таки изменится. Пока же, идя в какое-нибудь присутственное место я всегда чувствую себя преступником, и боюсь, что стоит мне зайти за стены кабинета, как я уже никогда не вырвусь из лап бюрократической машины. Что меня за что-нибудь «арестуют», и все будет кончено. Поэтому я никуда не иду и жду. Неправильная позиция и не вполне достойная, но пока мне трудно ее изменить, слишком глубинные страхи тут затрагиваются, слишком тут все запущено.